Труба, «Пинафор» и пианино за 10 долларов
Моим первым инструментом была труба. Не помню, сколько мне было лет, когда она у меня появилась, но извлечь из неё звук, приемлемый для человеческого уха, мне так и не удалось. Зато я помню, как перекашивалось лицо моей мамы, когда я пытался в неё дуть, — и, возможно, именно её реакция заставила меня понять, что процесс обучения может слишком дорого обойтись моей семье. После недолгого и безуспешного периода в роли трубача мой школьный учитель музыки решил, что дело в инструменте, и пересадил меня на саксофон. Позже выяснилось, что лёгкие у меня слабые и мне трудно даётся любой духовой инструмент. Эта ранняя вылазка в музыку меня обескуражила, и я вернулся к спорту и чтению множества книг. По правде говоря, в те дни моя жизнь в основном состояла из спорта и чтения — по книге через день.
Когда я учился в шестом классе, в нашей школе ставили музыкальный спектакль. Эта ежегодная постановка была большим событием в North Side School в Ист-Уиллистоне, штат Нью-Йорк. Участие в ней не было добровольным. Нас, детей, выстраивали по трое перед пианино учительницы музыки. Я не помню, как её звали (может быть, миссис Саймон?), но хорошо помню, как она выглядела, и её невероятно безмятежный и терпеливый нрав. Она играла песню и просила трёх незадачливых кандидатов подпевать в унисон. Я понятия не имел, зачем она это делает и как ей удаётся расслышать каждого из нас по отдельности. Позже я понял, что она была очень умна. Если бы она попросила меня спеть на публике одного, я бы сначала умер, а уж потом, играя на арфе и хлопая крыльями, исполнил бы её просьбу. А петь в группе почему-то было не так уж страшно. Как ни удивительно, она выбрала меня на главную роль в «HMS Pinafore» Гилберта и Салливана — музыкальном фарсе, действие которого происходит в море. Я обнаружил, что у меня есть голос и что я могу хорошо им пользоваться в роли капитана «Пинафора». Это был очень благодарный опыт, и вкус к музыке ко мне вернулся. Примерно через полгода после спектакля у меня начал ломаться голос, и моя певческая карьера была отложена навсегда. Исчез тот сладкий высокий голосок; на его место пришёл куда менее интересный баритон.
Когда мне было около двенадцати, отец принёс домой очень старое пианино, купленное за 10 долларов. Это был древний вертикальный инструмент, настолько старый, что настройщику пришлось опустить строй всего пианино примерно до A430, потому что колки не держали струны в достаточном натяжении. Само собой, это осложняло будущие джем-сейшены, но мы любили это пианино. Вообще-то отец купил его для моей сестры Барбары (которую в 2008 году назвали Гражданином года в Огайо за её работу с Paper Circle в Атенсе; поздравляю, сестрёнка!), выкрасил его в белый цвет и отделал золотой каймой. Выглядело оно и правда очень мило и даже в своём пониженном строе звучало вполне сносно. К сестре пригласили домой учительницу музыки, но ей это было неинтересно. Я стоял позади, смотрел и слушал, а когда они уходили, играл её пьесы. Мама догадалась, что пианино на самом деле предназначалось мне, и меня стали регулярно отправлять к миссис Глисон, моей первой учительнице.
Должен сказать, миссис Глисон, хоть и была дамой весьма крупной, оказалась самой доброй учительницей из всех, что у меня когда-либо были. У неё был чудесный нрав, и она великолепно делала переложения. Каждую неделю я получал три задания. Первым были гаммы и упражнения (Ганон и другие), вторым — классическая пьеса, которую она подбирала для меня, а третьим — современная песня, которую она записывала нотами прямо у меня на глазах, напевая её. Я поражался её мастерству. За два года я дошёл до уровня пятого года обучения классическому фортепиано. Мне было всего четырнадцать, когда она решила, что я могу двигаться ещё быстрее, и дала мне пьесу, которая была, по её словам, трудной, но мне по силам. Кажется, она называлась «Бабочка» (может быть, Г. Меркеля?), и я играл её снова и снова, добиваясь совершенства. Это было непросто, аппликатура была сложной, и мой четырнадцатилетний мозг начал тосковать по другим, более лёгким занятиям. В конце концов я сломался — не потому, что не мог её сыграть (мог), а потому, что не мог сыграть её безупречно и с тем чувством, которое вкладывал в другие пьесы. Для меня это было слишком трудно. Меня подтолкнули слишком далеко и слишком быстро, и я сдался, расстроенный. Моя учительница огорчилась. Родители, как всегда, поддержали моё решение. Я продолжал играть на пианино, но теперь уже пьесы, которые доставляли мне удовольствие. Наверное, моё развитие замедлилось, но, по крайней мере, мне было хорошо.
Старшая школа: хор, 2+2 и Джек Кирби
Мой школьный друг Чарльз Трантум записался в хор нашей старшей школы (The Wheatley School в Олд-Уэстбери, штат Нью-Йорк), и вскоре затащил туда и меня. К моему удивлению, я наслаждался каждой минутой в смешанном хоре, мужском хоре и барбершоп-квартете — всеми ими мастерски руководил мистер Г. Уиллс. Я очень любил и уважал его, хотя не уверен, что моё пение производило на него большое впечатление. Это было ужасно весело. Я до сих пор помню все произведения, которые мы пели, и когда слышу их сегодня, с воодушевлением подпеваю.
Где-то в выпускном классе двое моих друзей, Престон Уинтерс (теперь врач в Нью-Йорке) и Нил Кирби (учитель естественных наук в Калифорнии и сын Джека Кирби, прославившегося в Marvel Comics), позвали меня играть на басу в их группе, которая называлась 2+2. Мы с Нилом учились вместе ещё с детского сада и жили по соседству. Я боготворил его отца, Джека. Я приходил к нему в мастерскую в подвале и смотрел, как он рисует комиксы, которые сегодня стали легендой. В те времена меня не впечатляло, что он легенда, ведь комиксы и близко не были так популярны, как сейчас (речь идёт о начале 60-х); меня прежде всего восхищало, какой он замечательный человек. Перед ним лежали большие листы бумаги для рисования, на которых он рисовал кадры, создавал персонажей и карандашом делал пометки на полях, указывая, о чём они говорят, и так далее. Эти листы отправляли Стэну Ли, который затем писал окончательный текст для «пузырей» в каждом кадре. Когда я дорос до водительских прав, я стал отвозить эти рисунки в Хьюлетт-Харбор на Лонг-Айленде, где жил Стэн Ли. Он был вполне приятным человеком, но я был всего лишь посыльным от мистера Кирби, так что общались мы мало.
Мистер Кирби, видя мой интерес к его работе, уделял мне время, а поскольку знал, что рисовать я совершенно не умею, научил меня искусству составлять коллажи. Мы садились вместе, вырезали картинки из журналов, которые валялись у него повсюду (в те времена это были в основном Life и LOOK, а ещё Good Housekeeping и тому подобное), и наклеивали их на большой лист плотного картона. По сути, мы делали графические мэшапы (это для вас, молодёжь), и это было ужасно весело. Его уроки подготовили меня к тому, что в последующие годы я оформил множество обложек альбомов и книг. Мне только жаль, что он так и не получил того признания, которого заслуживает за свой труд, благодаря которому «Фантастическая четвёрка», Железный человек, Халк и «Сержант Фьюри и его Коммандос» добились такого успеха тогда и пользуются им сейчас. Те из нас, кто знал его лично, знали, кто был настоящим вдохновителем этих персонажей!
Так или иначе, эти двое друзей взяли меня в свою группу. Они, как и я, прекрасно знали, что играть на басу я не умею. Я ведь, в конце концов, был пианистом. Но мы были молоды и полны энтузиазма, так что я обзавёлся басом и усилителем и начал с ними возиться. Громкость мне держали на минимуме, чтобы я не слишком мешал. Нам было невероятно весело, и я регулярно играл на школьных мероприятиях и бар-мицвах в местной синагоге.
Песни вместе с кузеном и Бермуды
Примерно в то же время мы с моим двоюродным братом Эндрю Пассидомо (он же Энди Дено) начали вместе писать песни. Ещё детьми мы садились рядом и пели песни, услышанные по радио, отбивая ритм ладонями по коленям. Он всегда был главным вдохновителем моей музыки, и мы написали несколько интересных песен. В 16 лет я вступил в ASCAP, и наши песни записывались под покровительством Бобби Дарина, нашего первого босса.
Зимой 1966 года мы с кузеном и Энди Ньюмарком (которого теперь считают одним из великих мастеров ударных) провели какое-то время на Бермудах. Я познакомился с Грувом Холмсом, который играл в главном отеле Гамильтона, и он показывал мне, как делает разные трюки на своём огромном органе Hammond. Мы подружились с компанией молодых британцев, и образовалась группа The Bermuda Jam. Энди-кузен и Энди-барабанщик остались работать с ними, а я вернулся на Лонг-Айленд. Мой кузен играл на басу со Слаем Стоуном и Джо Кокером, но в начале 80-х по личным причинам прервал карьеру. Энди Ньюмарк впоследствии играл с Джорджем Харрисоном, Джоном Ленноном и множеством других, и по сей день в прекрасной форме.
Не верьте моим прогнозам
Хочу рассказать вам забавную историю, чтобы предостеречь: не слушайте моих прогнозов насчёт музыки. Мой кузен играл в клубе в Гринвич-Виллидж под названием Purple Onion, и, проводя время там, где он выступал, я досконально изучил Виллидж. В октябре 1967 года я повёл одну девушку в Cafe Au Go Go. Мы делили «оргию а-го-го» (блюдо банана-сплит, которого хватило бы на десятерых) и слушали моего тогдашнего самого любимого гитариста всех времён, Майка Блумфилда, носившегося по грифу вместе с Butterfield Blues Band. Они, конечно, были потрясающими. Когда они закончили сет, к нашему столику подошла официантка (во всём клубе было человек десять) и сказала: «Вам повезло. Один гитарист только что впервые приехал в США и сейчас поджемует с Майком Блумфилдом». Я спросил, кто это. «Эрик Клэптон, он прилетел только сегодня».
Когда они начали играть, Блумфилд оставил Клэптона далеко позади, обыгрывая его как хотел. Ладно, справедливости ради, Эрик явно страдал от смены часовых поясов (перелёт в те времена был долгим, а по его времени было три часа ночи) и, возможно, хотел дать Майку блеснуть (я слышал, что он так делает, чтобы не затмевать другого музыканта, потому что он джентльмен), но его игра заставила меня открыто заявить, словно в тот вечер мне было дано право на важное пророчество: «Этот парень никогда не пробьётся. В нём просто этого нет». Ах да. Эрик, где бы вы ни были, простите меня.
Погодите, дальше хуже. Мы выходим из кафе и, едва отойдя, слышим, как из соседнего здания (театра Garrick) доносятся какие-то кошмарные звуки. Я просто не мог поверить, что это публичное выступление. Я подошёл к швейцару и спросил: «Кто играет эту жуткую музыку?» Он посмотрел на меня почти с пониманием и ответил: «Новая группа, называется Mothers of Invention». Я покачал головой и со знанием дела провозгласил: «Ну, вот у этих ребят точно нет шансов. Они ужасны!» Вот вам и моя карьера музыкального критика…
Группы, Джерри Гарсия и поворот на дороге
Я играл на клавишных во многих группах, получше и похуже. В 1969 году я взялся за гитару и около года играл в одной группе. Как раз когда нам предложили поработать с продюсером из Columbia Records, я переселился в ашрам и посвятил себя духовной жизни. Я рассудил, что большинство музыкантов кончали либо смертью (Джими, Дженис и др.), либо душевной болезнью (Скип Спенс, Брайан Уилсон), либо уходили так далеко, что найти дорогу обратно было непросто.
Одним из самых значимых событий, подтолкнувших меня на путь, который я выбрал, стал разговор с Джерри Гарсией в 1969 году. Grateful Dead только что отыграли концерт в моём университете (SUNY в Стони-Бруке), и Джерри сидел один на переднем сиденье своего лимузина. У меня в колледже были кое-какие связи, так что я бродил за кулисами, и он показался мне немного одиноким. Я подошёл к нему, и он пригласил меня сесть поболтать. Тогда я этого не знал, но он прочёл книгу «Лёгкое путешествие на другие планеты» Бхактиведанты Свами (основателя ИСККОН), которую получил на благотворительном концерте, сыгранном незадолго до этого для Свами. Джерри заговорил со мной о материи и антиматерии, об этой вселенной и антивселенной. Мне было трудно принять эти понятия и даже сам факт, что один из моих музыкальных кумиров всех времён рассказывает мне о них, но он был полон энтузиазма, и почти два часа мы спорили об этой трудной для понимания идее. Тот разговор засел у меня в голове, и только прочитав ту же книгу, я понял, о чём он говорил.
Откуда взялась музыка
В семье Кампаньола много музыкантов, и никто из нас не мог понять почему, ведь ни наши родители, ни дяди, ни тёти музыкальными не были. Позже мы узнали, что наш дед, Мауро Кампаньола, вместе со своим братом реставрировал Ла Скала в Милане, и благодаря превосходному качеству их работы их впоследствии пригласили в США работать у одного подрядчика. После окончания реставрации дед строил декорации для оперы Ла Скала, знал наизусть каждую партию каждой оперы и свободно подпевал. Тогда мы, внуки, и поняли, откуда у нас музыкальные гены.
Самые разные музыкальные жанры сыграли важную роль в моём становлении. Мой отец постоянно ставил мелодии из мюзиклов на проигрывателе, который сам собрал (он вообще очень талантлив во многом), и я полюбил классический бродвейский мюзикл. Одним из моих друзей был Джон Лессер. Его отец, Фрэнк Лессер, был одной из легенд Бродвея, и я слушал его музыку всё детство. Бывая у друга в квартире, я просто садился перед роялем его отца, не смея к нему прикоснуться, впитывал его вибрации и представлял, каково было бы находиться рядом, пока он сочиняет.
Классическая музыка всегда была основой моего музыкального чувства. К моей подготовке по классическому фортепиано и хоровому пению добавились курсы теории музыки, которые я прошёл в университете. Нам разрешали выбирать дисциплины, и я выбрал свои любимые: историю музыки, историю искусства, искусствоведение, теорию музыки, синкопу и гармонию, а также театр. Для меня эти творческие курсы значили гораздо больше, чем общественные или технические дисциплины, которые я должен был сдать ради диплома. Хотя я начинал учёбу в университете на инженерном факультете и с головой ушёл в математику, к концу третьего курса я понял, что такая умственная работа почти никак не связана с тем, что я чувствую. Изначально я пошёл в инженерию, чтобы подкрепить своё желание стать архитектором. Два года я занимался архитектурным черчением и даже получил признание за проект дома на конкурсе на Лонг-Айленде, но начал чувствовать, что такая работа окажется слишком сухой. Во второй половине третьего курса я перешёл на общественные науки и нашёл социологию, психологию, историю, политологию и экономику (мою тайную любовь!) куда более вдохновляющими. Я перемежал эти предметы множеством педагогических курсов и получил диплом преподавателя, дававший право вести обществознание в старших классах.
Всё это время, особенно во время педагогической практики, я понимал, что по-настоящему люблю музыку и театр. Утром я работал в школе, днём проходил остальные университетские курсы, а вечером был уже на Манхэттене и работал с моим продюсером, который хотел подготовить из меня своего первого программиста-музыканта для прототипа синтезатора «всё в одном» (вроде тех, что есть сегодня). Это была клавиатура в примитивном корпусе, повсюду из которой торчали сотни проводов. Чтобы извлечь звук, нужно было переставлять зажимы на концах проводов на клеммы, и последовательность подключения зажимов к клеммам создавала звуковые цепи. Нечего и говорить, что это было невероятно сложно, но интересно. Огромным вдохновением для меня был «Switched-On Bach», хотя машина, на которой играл тот человек, была размером с мою комнату. Мысль о синтезаторе размером с моё электропианино Wurlitzer будоражила, и мне хотелось участвовать в его создании.
В 50-е я любил вокальные группы ду-вопа, в шестидесятые — баллады, фолк-рок, Рэя Чарльза, The Supremes, а потом The Beatles. Когда наступила эпоха хиппи, я обожал Buffalo Springfield и был на их первом выступлении в Нью-Йорке в октябре или ноябре 1966 года в клубе Top Hat в Ист-Сайде. В клубе нас было всего четверо, и музыканты сидели за соседним со мной столиком. Барабанщик был со мной особенно приветлив. Нил Янг не проронил ни слова, а остальные сидели кучкой за своим столиком, словно отгородившись от нас, хотя нас разделяли каких-то полметра. Нечего и говорить, что играли они великолепно.
Позже я боготворил Poco с Ричи Фьюрэем и Джимом Мессиной, и их альбом «Poco» по сей день остаётся для меня образцом непреходящей классики, а их концерт в Стони-Бруке — одним из величайших выступлений, какие я когда-либо видел. Нил Янг был для меня образом мятущегося художника, и его песни до сих пор со мной. Хотя Стив Стиллз был моим соседом в Гейнсвилле, когда мы ещё жили в центре города, мне так и не довелось сказать ему, как сильно я любил Buffalo Springfield и Crosby, Stills, Nash and Young. Grateful Dead, хотя качество их записей и песен было неровным, на концертах всегда сражали меня наповал. Мы с друзьями были завсегдатаями Fillmore East, концертов в Центральном парке и прежде всего концертной программы нашего университета, где все крупнейшие группы мира выступали перед по-настоящему восторженной студенческой публикой. Мы платили немалые деньги за годовые абонементы, и на эти деньги организаторы привозили к нам самые лучшие группы. Когда Ten Years After приехали в свой первый тур по США, мы чуть не разнесли зал, обезумев от их мощи и страсти. В следующий раз, когда они приехали, они уже вкусили успеха и играли не так хорошо. Это был урок того, как успех может погубить твою музыку.
Разумеется, на вершине моего списка был Хендрикс — новатор психоделической музыки, хотя сегодня мне почему-то трудно его слушать (возраст?). Новаторская музыка Брайана Уилсона с The Beach Boys стала огромной силой в моей жизни, и его работы изменили то, как я писал песни. Некоторые его вещи вне времени, и даже сегодня их можно услышать по телевизору или в кино. Мне не хватает Тима Бакли, и мне очень жаль, что несчастье толкнуло его к передозировке. Его альбомы 1970 года изменили мой взгляд на группы, и мне захотелось создать группу точно такую же, как у него. Майлз Дэвис глубоко вдохновил меня заняться новаторской импровизацией в духе «третьего течения», и одна из моих более поздних групп пыталась создать собственную версию личных музыкальных бесед в этом захватывающем новом формате. От Led Zeppelin и Джимми Пейджа у меня волосы вставали дыбом. Джони Митчелл заставляла меня смеяться и плакать и писать песни с глубоким смыслом. Cream всегда поднимались на вершину моих плейлистов. Мне нравились песни и личный стиль Арло Гатри, и в 1970 году мне выпала честь участвовать вместе с ним в съёмках фильма.
Вудсток и Стони-Брук
Ага, я был на Вудстоке — весь в грязи, голодный и смертельно невыспавшийся. Где-то в воскресенье днём мы с моей девушкой Джанет пошли домой пешком (хм, до дома было несколько сотен миль, о чём мы только думали?), и откуда ни возьмись мои друзья Престон Уинтерс (см. 2+2 выше) и Джонни Лессер увидели нас на дороге и отвезли домой. Честно говоря, после всей этой музыки я был немного оглушён, но до сих пор помню, что лучшим было выступление Canned Heat.
В 1969 году я был среди участников первого экспериментального колледжа в Стони-Бруке. Частью программы было составлять учебный план по своему усмотрению. Без сомнения, самым интересным для меня стал курс кинопроизводства, который вели два моих профессора — Нам Джун Пайк (знаменитый пионер видеоарта) и Лоуренс Аллоуэй (куратор Музея Гуггенхайма). Я целеустремлённо погрузился в искусство кино и создавал саундтреки на своём двухдорожечном магнитофоне. В то время я в совершенстве освоил искусство записи по-старому: одним или двумя микрофонами, расставленными идеально, чтобы уловить правильный баланс исполнителей. Эта выучка помогла мне, когда в 1980 году я спроектировал и построил собственную студию звукозаписи в Корснес-Горде, в Швеции. Это была полностью профессиональная многоканальная система со всеми возможностями, каких только можно ожидать. Чтобы правильно ею пользоваться, мне пришлось изучить теорию и технику звукозаписи, и мы дошли до того, что студийные звукорежиссёры в Германии слушали наши записи и восхищались качеством звука. Но я забегаю вперёд…
Гастроли по Югу
Итак, зимой 1970–71 года я стоял на пороге профессиональной карьеры автора песен и музыканта, когда вдруг бросил всё и вступил в духовную общину. Катастрофа? Вряд ли. Оглядываясь сейчас назад, я вижу: хотя передо мной открывались прекрасные возможности, это были, в конце концов, лишь возможности, и всё могло обернуться хорошо, а могло — очень, очень плохо. Некоторые мои друзья тех лет психически нестабильны, других уже нет в живых. Кто-то бьётся изо всех сил, хотя достиг совершенства в своём искусстве и обрёл славу. Думаю, то, что я не стал тогда продолжать музыкальную карьеру, было для меня лучшим исходом.
В духовной группе, где я состоял, был один руководитель, человек свободомыслящий, и он собрал нескольких из нас, чтобы устроить гастрольное шоу. Меня взяли играть на гитаре и петь. Мы объездили весь юг США, и наша музыка и театр пользовались огромным успехом. Благодаря необычному шоу нас приглашали на местные радио- и телестанции, и мы всегда собирали полные залы. Однажды нас позвали выступить на разогреве на большом концерте под открытым небом в Тампе, во Флориде. Собралось больше 6000 человек, а мы стояли высоко на огромной сцене. Поскольку к такому масштабному событию мы не были готовы, нам разрешили воспользоваться аппаратурой следующей группы, и уже через несколько минут публика пришла в неистовство от нашей смеси индийского рок-н-ролла. Ближе к концу нашего выступления зрители взялись за руки и пустились в хоровод по кругу, который был, наверное, несколько сотен ярдов в диаметре (ну, может, и не такой большой, но вы меня поняли; в этой биографии надо остерегаться рыбацких баек!). Когда мы уходили со сцены, разгорячённые восторгом от нашего первого по-настоящему большого концерта, группа, для которой мы играли на разогреве, сказала: «Эй, большое спасибо. Вы должны были разогреть публику, а не довести её до кипения и оставить сваренной! Как нам теперь выступать после такого?» Организатор концерта сказал, что нам всегда будут рады. Вот это было весело.
Rasa
В 1972 году музыку пришлось отложить: меня отправили сначала в Индию, а потом в Европу. Однажды в 1979 году, совершенно неожиданно, кто-то привёз в дом в Германии, где я жил, большой орган и поставил его в мою комнату. В Википедии была статья об этом событии, но её удалили, потому что кто-то счёл, что оно не подтверждено документами. Поскольку статья была обо мне, могу подтвердить: всё так и было! Как бы то ни было, ради истории я привожу удалённую статью из Википедии ниже, потому что она точно описывает ситуацию (и тем самым избавляет меня от необходимости пересказывать всё своими словами):
Удалённая статья из Википедии
RASA (1978–1984) — популярная группа духовной музыки, состоявшая из преданных ИСККОН.
Группа RASA возникла летом 1978 года. Роберт Кампаньола, известный тогда как Харикеша Свами, в шутку играл духовные санскритские бхаджаны на большом органе, недавно подаренном ИСККОН Германии. Некоторые из этих песен записали, и кассеты пошли по рукам. Йорген Сундсвалль (Вегаван дас) услышал эти записи и решил, что записать и распространить альбом может оказаться выгодно. Он пригласил Роберта в одну из комнат здания, где они жили, — там он тайно устроил студийную сессию с барабанщиком (Даттатрейей), пианистом Мадхавой Пури Дасом (Матс Олауссон), электрогитаристом (Стиг Шёберг), басистом и звукорежиссёром (Шперлинг). Роберт сел за фортепиано и спонтанно заиграл Cintamani, а остальные постепенно подхватили. Эта композиция стала первым треком чрезвычайно успешного альбома Oasis, разошедшегося по Европе тиражом во много сотен тысяч экземпляров. Затем вышли и другие альбомы RASA, некоторые — с тем же первоначальным составом, и группа стала настолько популярной, что её приглашали выступать на больших концертах под открытым небом в Германии перед огромными толпами.
Чтобы облегчить запись материала, Роберт построил студию звукозаписи в Korsnäs Gård в Швеции с помощью Экхардта Матца (Эканатх дас) и других. Вместе они освоили искусство записи, сведения и мастеринга и своими руками изготовили многое из оборудования студии, на котором записывали и другие альбомы, и передачи для групп и для Radio Krishna — популярной программы Narradion для Стокгольма.
Музыка и тексты были либо переложениями традиционных индийских песен, либо оригинальными сочинениями Роберта. Группа прекратила существование в 1984 году. С 1987 по 1995 год Роберт записывался под названием BLISS.
Как видите, музыка во мне не умолкла оттого, что я изменился; скорее, она менялась вместе со мной. Ладно, признаю: тексты, которые я писал в те годы, отражали темы, которые мне приходилось затрагивать, чтобы оставаться в ладу со своей общиной, и потому это не лучшие мои работы, но некоторые треки интересны. Часть этих треков можно послушать на Bandcamp (ищите ранние годы); я выложил их для бесплатного скачивания, чтобы они продолжали жить, хотя сам я уже пошёл дальше. Кстати, я выпустил 27 альбомов под названиями Rasa, BLISS, Sri Hari и другими.
Один из музыкантов Rasa, басист, знакомился со многими известными музыкантами и приглашал их к нам в гости. В итоге он женился на Энни Леннокс из Eurythmics, и мы подружились (и, Энни, если вы это читаете: простите меня за тот никудышный личный совет в Швейцарии). Частой гостьей бывала и Нина Хаген.
BLISS
BLISS была не такой группой, как Rasa. Rasa была настоящим коллективом, где при аналоговой записи в студии играли живые люди. BLISS я собирал по кусочкам у себя в комнате с помощью первых программ MIDI-секвенсирования и дополнительного 8-дорожечного магнитофона для вокала и других живых инструментов. Большинство треков BLISS я сделал либо один, либо с помощью одного-двух человек. Творческий процесс был суше, не приносил такого удовлетворения, как работа с Rasa, и повторить это вживую было невозможно. Большую часть треков я записал, когда был тяжело болен и жил в уединении с 1987 по 1989 год, после того как уже не мог ни физически, ни душевно нести возложенное на меня бремя. Последний альбом BLISS был записан в 1994 году (Remember), и, хотя он получился хорошим, я потерял интерес из-за падения продаж.
Gauranga Bhajan Band и одна ночь в Москве
Мне также выпала честь выступать вживую с Gauranga Bhajan Band — группой, которая гастролировала по всей Восточной и Западной Европе и бывшему Советскому Союзу, собирая на каждом концерте тысячи людей. Мы брали традиционные мелодии и добавляли в них джаза, к радости нашей публики. Нашим финалом стало выступление перед 32 000 зрителей в московском спорткомплексе «Олимпийский» вместе с Боем Джорджем. Музыка у нас в тот вечер была не очень, и я совершенно уверен, что публика осталась не вполне довольна нашим шоу. Тем не менее было несколько любопытных моментов.
Когда концерт вот-вот должен был начаться, 200 милиционеров, которых мы наняли в местном отделении, ушли. Их начальник подошёл ко мне и сказал: «Здесь слишком много людей. Мы боимся за свою жизнь, и я не могу подвергать своих людей такой опасности. Ответственность за их благополучие я возлагаю лично на вас». Можете себе такое представить? Я посмотрел со сцены (я был ведущим) и увидел море людей. Если вы не бывали в подобной ситуации, вы просто не можете представить, каково это. Когда в зале, рассчитанном максимум на 30 000 человек, находятся 32 000, и нет ни надзора, ни охраны, контролировать происходящее невозможно. Такая масса людей движется, как волны в океане. Если кто-то сзади хотя бы слегка толкнёт стоящего впереди, возникает волна, которая докатывается до самой сцены, всё нарастая. Перед началом концерта я окинул взглядом зал, и первое, что я увидел, — тело девушки, которую несли над головами зрителей, передавая из рук в руки вперёд, где её увезла скорая. Я был уверен, что мне конец и что меня арестуют сразу после концерта. Со всем вниманием я старался успокоить толпу: говорил тихо, лишь с двухминутными перерывами, и не давал шоу остановиться. Я умолял их соблюдать порядок.
Страшно волнуясь, я пошёл в гримёрку, рассказал Джорджу, как обстоят дела и что начальник полиции возложил на меня личную ответственность, если что-нибудь случится, и попросил его оставаться в гримёрке, пока я его не позову: тогда он пройдёт за кулисами на сцену, и я представлю его публике. Вот и вся предосторожность: стоило мне произнести его имя, как он вылетел из гримёрки, размахивая своей большой чёрной шляпой и вопя во всё горло. Мне захотелось задушить его на месте, но, рассудив, что меня арестуют, как бы я ни поступил, я передумал. Каким-то образом он усадил всех вместе с собой на сцене, и публика была тихой и мирной. Всё прошло очень хорошо, и, думаю, люди остались довольны. Начальник полиции, который всё это время ждал снаружи, потом подошёл ко мне и сказал: «За всю свою карьеру я ни разу не видел, чтобы такая огромная толпа вела себя так спокойно и мирно, без единого происшествия. Как вам это удалось?» Понятия не имею, сэр. Но слава Богу!
Ещё забавная история о том вечере: мы заказали первое в России лазерное шоу с дымом. Мы потратили массу денег и времени, чтобы это шоу действительно запомнилось. Лазерные лучи сверкали повсюду, но дым так и не появился. Я посылал техников выяснить, в чём дело, но поправить так ничего и не смогли. Семь лет спустя я навестил своего друга в Москве, и он спросил, помню ли я о пропавшем дыме на том шоу. Он признался: «Я сидел под сценой, отдыхал от всей этой суматохи, и вдруг увидел, что оттуда валит дым. Ты выступал на сцене, а я был один, поэтому начал накрывать дым брезентом, который там нашёл, и залил всё вокруг из огнетушителя. Мне удалось справиться с дымом, и я поднялся наверх, очень довольный собой. Когда я услышал, как ты кричишь кому-то, чтобы починили дым-машины, я понял, что сделал что-то не то, и никому не рассказал. Уж извини».
После этого концерта я решил, что мои дни живых выступлений закончились и что мне нужен двадцатилетний отпуск от этой очень тяжёлой жизни, когда ты постоянно в разъездах и выступаешь каждый вечер.
Sri Hari
Где-то в 1995 году ко мне обратились несколько человек и познакомили меня с музыкой в стиле техно: они считали, что мне стоит сделать техно-альбом, потому что он будет очень популярен. Я послушал эти кассеты и начал что-то сочинять. Окружающие поняли, что я не техно-человек и мне нужна помощь, и привлекли к работе со мной Яна Иона. Вместе мы создали два альбома Sri Hari, причём первый оказался гораздо успешнее второго. Моей задачей было создавать основу трека с пением или сэмплированными фразами, а иногда и инструментовку (как в последнем треке первого альбома). Вместе эти два альбома имели потрясающий успех. После второго диска Sri Hari я окончательно ушёл со сцены духовной музыки.
Living Dreams и Oxie
В 1998 году я ушёл из этой группы и начал экспериментировать с собственным стилем импровизации, не оглядываясь на чужие ожидания. Перед различными выступлениями с лекциями в России я спонтанно сочинял на синтезаторе в соответствии со своим настроением. Это записывалось на видео или на магнитофон, стоявший передо мной, и я понял, что из этих пьес получится хороший диск. С помощью замечательной программы CoolEdit (позднее её продали Adobe, и теперь она известна как Adobe Audition, причём ничуть не лучше оригинальной программы) я убрал фон 50 герц, шум фонтанов, кашель, разговоры, искажения и кучу звуковых артефактов, которые совершенно портили музыку, и сумел получить довольно чистые треки, вошедшие в диск под названием «Living Dreams».
Мы с моей женой Катариной какое-то время жили в суперэкологичной общине Toarps Ekoby в Oxie, в Швеции, — это, безусловно, лучшее место, где я когда-либо жил, — и в 2003 году я записал в своей студии несколько треков. Их можно послушать в музыкальном плеере на этом сайте. Это подготовило почву для музыки, которой я занимаюсь сегодня.
Siva Hari
В 2007 году в Москве я познакомился с Александром и Мамедом, когда они давали концерт. Мы нашли общий язык и объединились, чтобы расширить их группу North Pole. Год мы играли вместе вживую, а потом мы с Мамедом создали собственную группу под названием «Siva Hari», потому что его знали как Шиву, а меня — как Хари. Мы дали много концертов в Москве и Санкт-Петербурге. Вся наша музыка — импровизация, и стили в ней самые разные. Мамед — гений Ableton Live, превосходный музыкант и продюсер. Я в основном играл на гитаре. У нас прекрасная связь и в музыке, и в жизни. Кое-что из того, что мы делали, можно послушать на сайте нашей группы и на этом сайте.
В 2008 году мы выпустили два альбома как Siva Hari. Вы можете послушать их на SoundCloud. Эти альбомы или отдельные треки также можно купить на сайте нашей группы sivahari.com, где можно послушать и посмотреть многие из этих концертов. В 2011 году сухой русской зимой я сорвал голосовые связки и больше не мог подолгу говорить или петь. После этого я, можно сказать, отошёл от музыки.
Новый инструмент: ИИ
В последние годы я нашёл новый инструмент. С конца 2025 года я проектирую инструменты на основе ИИ: бесплатные сайты для семей, ухаживающих за пожилыми родственниками, и для всех, кому одиноко; приложения для духовного изучения и самопознания для Bhaktivedanta Institute for Higher Studies; рабочие среды для писателей и преподавателей; а также диалог об этике ИИ, в центре которого — сознание. Я решаю, для чего нужен каждый инструмент и кому он служит, проектирую и тестирую его, а программируют модели ИИ.
Мне это знакомо. Курс по мейнфреймам в Стоуни-Брук в 1966 году, программы на BASIC, dBase и C в 80-е, строительство моей студии в Швеции, секвенсирование BLISS в первых MIDI-программах, очистка записей Living Dreams — кашель за кашлем: я всегда работал с новейшими инструментами, чтобы создавать то, что доходит до людей. Подробнее об этом читайте на странице Моя работа с ИИ.