Ладно, знаю, заголовок несколько самонадеянный. Однако в это время острого кризиса, когда мы погружаемся в мировую депрессию, ничуть не менее серьёзную, чем в 1930-е, нам приходится всмотреться в себя и понять, что нам на самом деле нужно, чтобы выжить. Я пришёл к выводу, что есть лишь один ресурс, на который я могу положиться. Деньги можно потерять, как бы мы ни старались их сберечь, вещи могут быть уничтожены, дома потеряны, земля под ногами затоплена, странные и необычные события могут поставить под угрозу само наше существование. И несмотря на всё это, похоже, единственное настоящее, что у нас есть, — это мы друг у друга.
Мои отец и мать пережили Великую депрессию. Времена были мрачные, и у них было мало чего. Вчера вечером отец сказал: «Одна из самых любопытных сторон Великой депрессии тридцатых в том, что еды тогда было меньше, а та, что была, по сути была вегетарианской. Мяса почти или совсем не было, если только ты не был очень богат, а о жирной, обильной пище и не слыхали. Ели меньше, и то, что ели, было самой простой едой. Помню, я слышал, что в Европе число инфарктов сократилось на 50%. Похоже, отсутствие роскошной еды пошло на пользу здоровью тех, кто переедал и ел не то, что нужно». Я вставил кое-что похожее, что прочёл в новостях: «Я читал, что, когда несколько лет назад в Лос-Анджелесе (или где-то ещё) бастовали врачи, смертность на самом деле снизилась на 7%!» Иногда то, что кажется плохим, приводит к неожиданно хорошему результату. Мы все согласились, что во времена кризиса больше ценили простые вещи, а также друзей и знакомых. Так или иначе, всё всегда как-то устраивалось, по крайней мере для большинства людей.
Вчера вечером, по дороге к родителям, я слушал радио, и там обсуждали похожие темы. Перед лицом огромного кризиса люди заново открывали друг друга и те маленькие, но значимые вещи, которые делают нас людьми. Забота друг о друге, совместные усилия, чтобы улучшить наше положение, готовность не замечать чужих прегрешений и искать в людях хорошее, проявление любви, бескорыстие и так далее — всё это вновь ожило в общественной жизни. Я слышал музыку людей шестидесятых, теперь воскрешённую и встреченную с уважением. В воздухе витает возвращение к идеалам, лишённым денежной выгоды. Революционный дух конца шестидесятых теперь возрождается, по нему тоскуют — по крайней мере те, кто уже с ним знаком. Хватит производства и потребления, пели они, найдите в жизни настоящую ценность. Сочувствующие слушатели в зале видели, насколько эти идеалы созвучны тому, как рушится их экономика.
Помню, как в колледже мы бросались выражениями вроде «военно-промышленный комплекс», и мама напомнила мне, что придумал его президент Эйзенхауэр, который изначально назвал его военно-промышленно-конгрессовым комплексом, — и это звучит для меня правдивее, если вспомнить, как деньги швыряли туда и сюда и мало кто имеет хоть какое-то представление, куда они на самом деле делись.
Меня поражает, как изменились ярлыки, которыми мы обозначаем людей, которые нам не нравятся. Консерваторы прошлого, возможно, были либеральнее или радикальнее тех, кого мы сегодня называем либералами или радикалами. Не хочу вдаваться здесь в это обсуждение: оно долгое и достойно целой книги, а не этих коротких спонтанных размышлений вслух.
Сегодня я вижу, как вроде бы хорошие люди просто объявляют себя банкротами, чтобы избежать полного разорения. Кто платит, когда миллионы объявляют о банкротстве и перестают платить по счетам? А если платит государство, то кто финансирует его? Неужели мне тоже придётся разориться, чтобы не платить за других, которые сделали это раньше меня? Какой ужас. В какой момент США превратятся в гигантскую финансовую пирамиду, выплачивающую проценты и спасительные кредиты за счёт новых вложений в казначейские облигации?
В конце шестидесятых я был самым настоящим радикалом и списал предыдущее поколение со счетов как ничего не значащее. Теперь я сам стар и ничего не значу. Революция? Вы, наверное, шутите? Мои главные задачи теперь — помнить, куда я положил вещи (почему-то это гораздо труднее, чем вы думаете), переваривать пищу (не так трудно, как находить вещи, ведь баночку с ферментами я всегда нахожу, но всё же это одно из первых мест в моём списке дел), избегать разрушительного действия старости (безнадёжная битва, но я всё равно сражаюсь), избегать невыносимой скуки (люди, где же вы?) и не обанкротиться (вздох). Я громко рассуждаю о создании общины людей, которые заботятся друг о друге, работают вместе и дружат, но понятия не имею, как сделать это на практике, ведь все без исключения общины, созданные на основе идеала (религиозного или любого другого), долго не просуществовали. Мне странно, когда я переношу своё сознание в ум своего двадцатилетнего тела и смотрю вперёд — на себя нынешнего, который вот-вот публично объявит в этом блоге: «Любая община держится на одном принципе — экономической состоятельности». Боже, как неидеалистично это звучит. Как ужасно академично. Как тошнотворно солидно. Увы…
Я — радикал? Ни в коем случае. А вот моя сестра собрала замечательную группу людей вокруг Paper Circle в Афинах, штат Огайо (см. одну из моих предыдущих записей), и, не думая о собственном благополучии или материальном положении, несёт культурное и художественное образование самым бедным членам общества — вплоть до того, что кормит детей, о которых заботится, полноценным обедом, который она устроила, уговорив рестораны и магазины жертвовать продукты для этих ребят. Бескорыстно. Мою маму это сводит с ума, потому что сестра о себе не заботится (так, по крайней мере, думает мама). А я думаю, что она прекрасно о себе заботится и, несмотря на невнимание к собственным финансам, всегда будет богата, потому что у неё много-много друзей. Думаю, эти друзья всегда будут стоять друг за друга, что бы ни случилось.
В конце концов, какой ещё ресурс остаётся, когда денег больше нет, а ты стоишь по колено в воде? Джон сказал: «Всё, что тебе нужно, — это любовь», и, хотя мне казалось, что это славная мысль, я находил в ней изъян всякий раз, когда думал обо всём остальном, что, как мне казалось, мне нужно. Теперь я в этом не уверен. Любовь и дружба, похоже, каким-то образом заставляют всё работать. Но — и это большое «но», особенно когда человек ленив и хочет использовать друзей, чтобы уйти от личной ответственности, — дружба и взаимная поддержка зависят от нашей готовности вносить свой вклад. Община сильна ровно настолько, насколько все её члены желают вкладываться в неё. Если находятся те, кто хочет пользоваться общиной, ничего не давая взамен, община умирает.
И снова у меня нет ответа. Почему-то я думаю, что ответ появится, когда нам придётся создавать общины и работать вместе ради выживания. Думаю, мне бы это, пожалуй, понравилось.